Книга 2. О Сыне

 

Положив основание к хулам на Сына Божия, сколько мог, в слове своем о Боге всяческих, после этого Евномий уже прямо изощряет язык против Единородного Бога. Что же он говорит?

Евн. И один Сын, Единородный, о Котором мог бы я представить речения святых, возвещающие, что Сын есть порождение и творение, и самым различием наименований указывающие на различие сущности, и таким образом избавился бы от забот и трудов. Но для людей, предполагающих телесное рождение и вводимых в недоразумения обоюдными выражениями, может быть, нужно и об этом сказать несколько слов.

Вас. Вот слова Евномия! Если бы надобно было смотреть на все его сочинение, как на вымышленную тяжбу, какие задают юношам в училищах суеты для того, чтобы они научились в самой лжи отыскивать нечто правдоподобное (как и действительно у Евномия, точно так же, как и там, все походит на сражение с тенями: борьба с обличителями, которых нет; защищение себя против обличения, которого никто не предлагал; слово к судьям, нигде не показывающимся); если бы так надлежало выслушивать слова его: то я и сам перестал бы разбирать их, и всякому другому посоветовал бы нисколько ими не заниматься. Но как он обещает нечто более важное, и во многих родилась мысль, что у него есть некоторая забота об истине; то необходимо нужно, по возможности, подвергнуть испытанию каждое его положение. - Какой же способ испытания может быть справедливее того, чтобы, сличая его слово с учениями, преданными ими от Духа, то, что найдется с ними согласным, принимать, а что им противно, тому не верить и бежать от того, как от врага?

Итак, прежде всего, пусть Евномий покажет, кто из святых называл Христа порождением и творением? Какие представит он изречения Писаний в доказательство сказанного им? - Если он утверждается на приведенном в Деяниях Апостольских словах блаженного Петра: «твердо знай весь дом Израилев, что и Господом и Христом сделал Его Бог, Того Иисуса, Которого вы распяли» (Деян. 2:36): то, во-первых, это свидетельство не имеет никакой связи с предметом настоящего исследования. Он обещался показать, что святые называют Сына творением, а приводит свидетельство о Боге и Отце, «сделал Его». Но не скажет он того, что ему позволено в рассуждениях о таких истинах придумывать какие-нибудь словопроизводства и изменения наименований. Ибо, если и за «всякое слово праздное» ответ «в день суда» (Мф. 12:36); то тем более не отпустится нам без истязания выдумывание нововведений в таких важных вещах. Сколь прилично сказано приведенное изречение о Боге и Отце, это удобно познали мы из слова Божия; но что слово "творение" не может прилагаться к Единородному, это показал Дух Святой самым своим молчанием. После этого будет ли безопасно, перестроив по-своему изречение: «сделал Его», назвать тварью Творца всех? Если бы приличествовало Ему такое наименование, не умолчал бы об этом Дух. Относительно созданных существ мы находим произведенное от слова: «сотворил», имя: «творение» но относительно Сына Божьего - этого не находим. Сказано: «в начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1); а в другом месте: «рассуждаю о делах рук Твоих» (Пс. 142:5); также: «что незримо в Нем, созерцается от создания мира чрез размышление над творениями» (Рим. 1:20). Так Писание употребляет это имя там, где прилично; но не прилагает его к Господу Иисусу Христу, так как оно не соответствует величию славы Его. Не стыдится называть Господа славы и «топором» (Мф. 3:10), и «камнем краеугольным» и «камнем претыкания» и «камнем соблазна» (1 Пет. 2:6.8), и другими подобными наименованиями, в которых не много чести по мнению людей, не постигающих знаменования имен; но нигде не именует Его творением. А Евномий, желая опутать клеветой не только своих последователей, но и древних святых, говорит, будто от святых перенял это имя.

Но, кроме того, что опасно, а потому и не должно отважиться на подобные нововведения и по-своему переиначивает имена Господа, заметим еще, что и смысл изречения апостольского не представляет нам ничего о предвечном ипостасном бытии Единородного, о котором теперь мы рассуждаем. Ибо очевидно, что Апостол говорит здесь не о самой сущности Слова Божия, Которое в начале было у Бога (Ин. 1:1), но об Истощившем Себя в образе раба, и Соделавшемся сообразным нашему уничиженному телу (Фил. 2:7; 3:21), и Распятом от немощи (2 Кор. 13:4). Всякой, даже и не много вникавший в смысл этих слов Апостола, может разуметь, что здесь он не преподает нам богословия, а показывает образ домостроительства спасения. Ибо, говоря: «Господом и Христом сделал Его Бог, Того Иисуса, Которого вы распяли», имеет в виду единственно Его человечество и то, что в Нем видимо, как это ясно открывается всем из указательного речения («Того Иисуса»). - А Евномий слово: «сделал Его», переносит на исконное рождение Единородного. Не убеждается он и тем, что выражение: «Господь», есть имя означающее не сущность, а власть, и что, поэтому, сказавший: «Господом и Христом сделал Его», не рассуждает здесь об исхождении Сына в бытие, а говорит только о начальстве и владычестве над всеми, преданным Ему от Отца. Впрочем это докажем мы после, когда будем обличать Евномия в приведении свидетельств Писания, не согласном с намерением Духа. А теперь возвратимся к продолжению его речи.

Что же у него значит это имя, и на каком основании он осмеливается Творца всего называть Тварью? Обманув сам себя нечистосердечным лжеумствованием, он думает, что различием наименований доказывается и различие сущности. Но кто из здравомыслящих согласится на это положение: "которых вещей имена различны, тех и сущности необходимо должны быть инаковы"? Названия Петра и Павла, и вообще всех людей, различны; но сущность всех одна. Весьма во многом мы друг с другом одинаковы; а отличаемся один от другого теми только свойствами, которые усматриваются в каждом особо: почему названия служат к означению не сущностей, а особенных свойств, характеризующих каждого. Так, услышав имя Петра, мы не разумеем под этим именем сущности Петра (сущностью же называю здесь вещественное подлежащее, которого это имя вовсе не означает), а только напечетлеваем в себе понятие об особенных свойствах, в нем усматриваемых. Ибо при этом слове тотчас, представляем себе Петра, сына Ионина, из Вифсаиды, брата Андреева, из рыбаков призванного на служение апостольское и за превосходство веры получившего обетование, что на нем созиждется Церковь. Ни одно из этих свойств не есть сущность, которую бы можно было разуметь как самостоятельное начало. Таким образом имя показывает нам отличительный характер Петра, но совсем не представляет его сущности. Также, услышав имя Павла, представляем себе совокупность других особенных свойств: воображаем Тарсянина, Еврея, по закону Фарисея, ученика Гамалиилова, по ревности гонителя церквей Божиих, страшным видением обращенного к познанию, Апостола народов языческих. Ибо все это совмещается в одном слове: Павел. - Сверх того, если бы это было истинно, что которых вещей имена различны, тех и сущности противоположны; то надлежало бы и Петру, и Павлу, и вообще всем людям, быть инаковыми по сущности. Но поскольку не найдется ни одного человека, который бы был настолько груб и несведущ о природе общей всем нам, чтобы решился сказать это; ибо сказано: «я образован также из брения» (Иов. 33:6), и этим означается не иное что, как единство сущности всех людей: то ложь говорит тот, кто умствует, будто из различия имен должно заключать и о различии сущности. Ибо не за именами следует природа вещей, а наоборот, имена изобретены уже после вещей. Иначе, если б первое было истинно, то надлежало бы согласиться, что которых вещей названия одинаковы, тех и сущность одна и та же: а поэтому, так как совершенные в добродетели удостоены названия богов (Ин. 10:35), то люди были бы единосущны Богу всего. Но как это выговорить означало бы явное сумасшествие, так и выше приведенные слова заключают в себе такое же безумие. Итак, из сказанного ясно видно, что и в Отце и Сыне имена не означают сущности, а только показывают особенные свойства, так что никоим образом нельзя принять заключения от разности имен к противоположности сущностей. При таком заключении, Евномий прежде всего опровергает самого себя. Ибо, если различны творение и порождение, то, по причине разности имен, различны будут и сущности Единородного. Но если это сказать могут только безумные, то и предыдущего никто в здравом уме не скажет.

Тут же Евномий притворяется, будто имеет множество доказательств на то, что святые называли Сына творением; но поспешая к другим, более нужным исследованиям, на сей раз не упоминает об оных, отлагая то до другого времени. - Искусное злоухищрение - предпочитает слову молчание там, где не знает, что сказать! Ибо, если бы он имел хоть тень свидетельства, в котором выражалось бы, что Единородный есть творение, то уже, верно, прожужжал бы нам уши и оглушил бы нас.

Далее говорит, что для людей, предполагающих телесное рождение Господа и вводимых в недоразумения обоюдными выражениями, нужно ему и об этом сказать несколько слов. - Но что же ему мешало утвердить прежде слово свое свидетельствами Писаний, и потом уже приступить к исправлению немощных и загладить вред, происходящий от обоюдных слов, если только он был для кого-нибудь или будет когда-нибудь? В самом деле, <b>кто будет так совершенно плотян по уму и несведущ в слове Божием, чтобы, слыша о Божеском рождении, стал переноситься к образам телесным, к коим относятся совокупление мужчины с женщиною, зачатие в утробе, составление и образование тела, и исхождение на свет в надлежащее время?</b> Кто будет так скотоподобен, чтобы, слыша о Боге Слове, из Бога исшедшем, слыша о Премудрости, от Бога рожденной, мог преклоняться мыслями к страстям телесным?

Кроме прочего, он придумал этот благовидный образ объяснения еще и для того, чтобы показаться человеком, принимающим на себя труд учительства по чувству к неразумным братиям. И вот, он исправляет чувственные предположения, могущие представится при слове «рождение»; а тех вредных последствий, которые должны произойти от наименования Господа тварью, не отвращает. Кто представляет в своем воображении телесное рождение, тот легко перенесется мыслью и к вещественным образам творения. Ибо, если немощный, при слове: «рождать», будет представлять себе какое-то отделение, перестановление и истечение сущности рождающего; то нельзя ожидать, чтобы он не доведен был и до того предположения, что для составления сущности (εις υποςασιν) так называемой вами твари, привнесено отвне, из ничего, какое-нибудь вещество. - Почему же Евномий врачует мысленные немощи братий только в половину, и, заботясь о предполагающих телесное рождение, небрежет о тех, которые соблазняются наименованием твари? - Это потому, что выражение: «рожденным быть», как он сам знает, противно его мнениям, так как рожденный необходимо имеет неразрывную связь и совершенное, без всякого различия, сходство с родившим; а слово: «быть сотворенным», благоприятствует и споборствует его предположениям, так как оно выражает мысль о чем-то чуждом, стороннем для сотворившего, и вовсе не имеющем неразрывной с ним связи. - К этому Евномий прибавляет следующее:

Евн. Итак, по учению Писаний, мы говорим, что Сын есть порождение; разумея под этим, что сущность не есть что-нибудь одно, а означаемое именем - что-нибудь другое, отличное от нее, что означается именем, то и есть самая сущность (υποςασιν), ибо название по самой истине соответствует сущности.

Вас. И этими словами он, очевидно, борется против истины; впрочем говорит согласно сам с собою. Ибо, как в выше приведенных речах определял, что сущность Бога всего обозначается нерожденностью, так и здесь говорит, что сущность Сына обозначается тем, что Он есть порождение; и этим хочет доказать, что по причине противоположности рожденного нерожденному, Единородный противоположен Отцу по самой сущности. Для этого-то и вводит речения, не употребляемые Духом Божиим, - называет Сына порождением. Откуда это взял он? Из какого учения? От какого пророка? От Какого Апостола, который бы придал Сыну такое наименование? - Я нигде не нашел в Писании этого выражения, употребленного в этом смысле. А он хвастает, будто заимствовать такие названия не из иного учения, как из учения Духа. «Разве мало для вас затруднять людей» (Ис. 7:13); он дерзает клеветать и на самого Духа. Что Отец родил, это мы знаем из многих свидетельств: но чтобы Сын был порождение, этого еще не слыхали до сего времени. Сказано: «младенец родился нам - Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему» - не порождение, а - «Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Ис. 9:6). Но если бы словом: «порождение», обозначалась сущность Его, то, конечно, не иному имени научились бы мы от Духа, как тому, которое могло бы явственно выразить сущность. И Петр, за признание истины сподобившийся услышать оное возвещение: «блажен ты», не сказал: «Ты есть порождение», но: «Ты Христос, Сын Бога Живого» (Мф. 16:16). Также и Павел, наполнивший все свои писания именем сына, не употребил нигде слова: «порождение», которое произносит Евномий с такою великою уверенностью, как будто бы заимствовал оное из божественного училища. Но здесь не позволят ему изменять и переделывать речение: «родил», употребленное от Отце, и поэтому называть Сына Божия порождением. Потому что не прилично человеку, наученному страхом Божиим, легко перебегать от подлинных речений к таким, какие покажутся от них происходящими; напротив, он любит держаться имен, положенных в Писании, и ими наполнять свои славословия, сообразно с величием Божиим. Ибо, ежели первые переводчики, переложившие Писание с еврейского языка на греческий, не осмелились истолковать значение некоторых имен, а перенесли подлинные речения еврейские, как например: Саваоф, Аданои, Елои, и этим подобные, и оказали такое благоговение не только к именам Божиим, но и ко многим другим: то с каким страхом мы должны взирать на имена Господа! Если же они не отважились и на истолкование некоторых имен, дабы не ослабить ясности и силы выражения, придав ему несоответствующее значение; то позволили бы они себе составлять какие-нибудь имена по собственному измышлению?

Но ежели Бог родил, - говорит Евномий, - то почему не должно Рожденного называть порождением? Потому, что страшно нам придавать свои имена Тому, которому «Бог превознес Его и даровал Ему Имя, которое выше всякого имени» (Фил. 2:9). «Ты Сын Мой», говорит Он, «Я ныне родил Тебя» (Пс. 2:7). По их понятию, следовало бы здесь назвать Господа не Сыном, а порождением, потому что Он рожден; но не сказано того. Поэтому, кто имеет перед очами суд Христов, и знает, как опасно отнять что от слов, преданных Духом, или приложить к ним что-нибудь (Откр. 22:18-19), тот не должен покушаться вводить новое от себя, а должен довольствоваться тем, что прежде возвещено святыми. Итак, не крайнее ли безумие - отваживаться на то, что не принято ни в общем употреблении, ни в языке Писаний? Ибо, какой отец или какая мать, с благосердою и нежною любовью к своему детищу, будет называть его порождением, оставив обыкновенное приветствие: «сын мой», или «чадо»? «Чадо», сказано, «иди в виноград» (Мф. 21:28). И в другом месте: «Бог усмотрит Себе агнца» на заколение, «сын» (Быт. 22:8). Подобным образом говорит Исаак: «ты ли сын мой» (Быт. 27:24)? Еще: «наказания Господня, сын мой, не отвергай, и не тяготись обличением Его» (Прит. 3:11). Также: «сын мудрый радует отца» (Прит. 10:1). То же и во многих местах. Но нигде не видно, чтобы кто-нибудь называл дитя свое порождением; и это по той явной причине, что «сын» и «чадо»суть имена приличные существам одушевленным, а слово «порождение» редко к ним прилагается. Порождением можно назвать и выкидыш, еще не получивший образа; но он не достоин называться чадом. Порождениями именуется и плоды земные, но не чадами. «Не буду пить», сказал Господь, от порождения винограда «этого» (Мф. 26:29). А об одушевленных существах редко где найдем употребляемым это название; и где употребляется оно в этом смысле, там говорится, как всякий может видеть, о таком животном, которое предано на поругание и представляется в пример злости. Ибо сказано: «змеи, отродье змеиное!» (Мф. 23:33). Поэтому-то, думаю, и общее употребление речи находит это наименование низким, и божественное Писание явно отвращается от него, особенно в отношении к единородному Сыну Божьему. Писание не допускает даже и названия «чадо», так как в нем заключается много человеческого. Апостол повсюду именует Господа Сыном, а также и другими различными наименованиями прославляет Его, называя и Первородным (Рим. 8:29; Евр. 1:6), и Образом (2 Кор. 4:4), и Сиянием (Евр. 1:3); но избегает названия «порождение». Если же он, или кто другой из верховных проповедников слова, употребляет это выражение, то пусть Евномий докажет это, и мы позволим ему уничтожить все сказанное нами. Но он не может этого сделать, если не решится, подражая нечестивому Маркиону, иное из слов Божьих исключает, иное прибавляет. Таким образом доказано, что слово «порождение» не свойственно ни общему употреблению, ни языку Писаний.

Теперь посмотрим, можно ли употреблять это имя для обозначения самой сущности Сына. Евномий говорит:

Евн. Не возможно представить, что иным чем-нибудь была сущность, и иным, от нее отличным, было то, что означается именем; но то самое и есть сущность, что означается именем, так как название истинно соответствует сущности.

Вас. По истине достойны эти учения твои таких судей, каких ты в воображении своем только представляешь. В самом деле, ты, - как будто на торжище сновидений, или в собрании пьяных, где никто не слушает и не разумеет того, что говорится, - постановляешь свои законы с большою смелостью, думая, что вместо всех доказательств, уже довольно того, что ты так сказал. Но кто не знает, что те имена, которые произносятся в смысле отрешенном, о вещах самих в себе, действительно обозначают соответствующие им предметы, а те, в которых выражается примешение одного предмета к другим, показывают только отношение его к тем предметам, к которым он применяется? Так имена: человек, конь, вол, означают сами предметы именуемые. А выражения: сын, или раб, или друг, показывают единственно соприкосновение одного имени с другим, которое с ним связано. Таким образом, кто слышит слово "порождение", тот не обращается мыслью к какой-нибудь сущности, а разумеет только, что одно с другим связано: ибо порождением называется порождение чье-нибудь. Поэтому не крайнее ли это безумие - узаконивать, чтобы признавали за сущность то, что не дает мысли о какой-нибудь самостоятельности, а означает только отношение одного к другому? - Да и отрешенные имена, хотя и кажутся лучше других выражающими какой-нибудь предмет, однако ж, - как показали мы это немного выше, не представляют самой сущности, а только означают некоторые свойства, к ней относящиеся.

Но этот великий мудрец, проведший всю жизнь в суетных ухищрениях, не стыдится говорить, что словом "порождение" обозначается самая сущность Единородного. Посмотрите же, как это нелепо. - Если сущность есть порождение, и наоборот, если порождение есть самая сущность; то все порождения будут единосущны между собою. А из этого, - по его способу умозаключения, - что выйдет? То, что Создатель всего окажется имеющим одинаковую сущность со всеми причастными рождению. Ибо Евномий не скажет, чтобы порождение означало сущность только в Сыне, но не удерживало более того же значения в прочих существах, причастных рождению. Иначе, пусть представит ясную причину, почему бы одно и то же название не имело одинаковой силы равно для всех предметов, им означаемых. Но он не найдет ее: потому что, какое не придумает понятие порождения, оно будет одинаково приличествовать всем рожденным. Сильнейшим же доказательством истины сказанного нами пусть будет собственное размышление каждого из слушателей. Пусть каждый спросит себя: какое понятие он напечатлевает в себе, когда услышит, что такой-то есть порождение такого-то? То ли, что рожденный есть сущность родившего? - Но это смешно; истинно же только то, что один от другого, посредством рождения, приведен в бытие. Подобным образом то же следует сказать о Единородном, и о ком бы ни было из рожденных. И никто да не подумает, чтобы этим сходством отношения уничтожалось достоинство Единородного. Ибо различие Сына от других состоит не в отношении Его к чему-нибудь, а в особенном характере сущности, в которой является превосходство Бога перед существами смертными. - Теперь посмотрите, до какой нелепости доводит их учение. - Ежели порождением называется порождение другого, - что доказывается общим употреблением и чему никто не станет противоречить, - и ежели это самое имя и в Сыне означает сущность, по их учению: то оно будет сущностью и Того, Чьим порождением называется Сын. Следственно, это название, то есть порождение, будет означать сущность уже не Единородного, что они усиливаются доказать, но Бога всего. Ибо, если не возможно представить, чтобы иным чем-нибудь была сущность, и иным чем, отличным от нее, было порождение; если слова: "сущность" и "порождение", равносильны; а Сын есть порождение Бога: то Он будет сущностью Бога, так как порождение означает сущность. И таким образом, из умствования Евномиева докажется, что порождение есть сущность Нерожденного. Если же сей вывод достоин смеха; то пусть весь стыд на себя возьмет тот, кто положил первые посылки. Это уже обыкновенно так бывает, что, когда умствование однажды оторвется от истины, то самая последовательность заблуждения увлекает его во многие и опасные нелепости.

Но это еще как бы некоторые начатки брани и приготовления к хуле; главную же сущность зла предлагает он в след за этим, говоря:

Евн. Сущность Сына, не существовавшая прежде своего составления, рождена; впрочем рождена прежде всех, по воле Отца.

Вас. Опять те же хитрости, как и прежде! Толкует нам о сущности Сына, как будто бы представлял Сына чем-нибудь иным, отличным от нее, и таким образом слегка приготовляет слух к хуле, не говоря явно, что сын рожден из ничего, а только внушая, что рождена сущность Его, не существовавшая прежде. - Но скажи, прежде чего не существовала она? Рассмотрите его ухищрение. Чтобы все подумали, что он говорит нечто сносное, он сравнивает ее с нею самою, и не говорит, чтобы она не существовала, а только прибавляет: "прежде своего составления". - Но скажи мне, что утверждаешь ты о сущности Отца: древнее ли она своего составления? - Если Евномий не подчиняет времени сущность Сына, и слова: «прежде», не разумеет в этом смысле; то слово это суетно и пусто, а потому и не достойно ответа. Не менее пустым будет оно и в отношении к Богу всего, если бы захотели и на Него перенести такое суесловие. Ибо в этом случае все равно было бы бессмысленно - сказать и то, что Бог не существовал прежде Себя. Если же слово: «прежде», относит он к сущности Сына в значении времени, и скажет, что сущность Его рождена, или точнее, что сам Сын рожден из ничего (ибо, по отношению к самой мысли, нет никакой разности сказать так, или так): во-первых, поставить Творца времени вторым после времени, или если угодно, после веков; во-вторых, выдерживая последовательность в своих хулениях, скажет, что и Отец, не бывши Отцом от начала, сделался Отцом уже после.

Но, если быть Отцом есть свойство доброе и приличное блаженству Бога; то почему же приличное Ему свойство не принадлежало Ему от начала? - Или по неведению лучшего, или по бессилию (так должны они необходимо объяснять причину этого недостатка), - по неведению, как будто бы Бог изобрел лучшее уже после; по бессилию, как будто бы Он, зная и разумея наилучшее, не мог этого достигнуть. - Если же не добро Ему быть Отцом (что сказать противно правде); то для чего Он принял бы изменение и избрал бы худшее? - Но пусть такая хула обратится на ее виновников! - Бог же всего от беспредельной вечности есть Отец, и не начал быть Отцом когда-нибудь. Ибо ни недостаток силы не препятствовал исполнению Его воли, ни то, чтобы Он выжидал истечения каких-нибудь веков, дабы, подобно людям и прочим животным, достигнув зрелого возраста, когда пришла сила чадорождения, получить желаемое (так мыслит и говорит о Нем свойственно только сумасшедшим): напротив, Он имеет в Себе, если могу так назвать, отчество сораспростертое с Его вечностью. <b>Поэтому и Сын, предвечно сущий и всегда сущий, не начал быть когда-нибудь; но, когда Отец, тогда и Сын, и с мыслью об Отце тотчас соединяется и мысль о Сыне; ибо очевидно, что Отец есть Отец Сына</b>. - Нет никакого начала для Отца; а Сына начало - Отец: и между Ими нет ничего среднего. Как же не существовал от начала (а это именно и значит в их лжеумствованиях употребленное выражение: "прежде своего составления") Тот, Который не имеет прежде Себя ничего, что можно было бы примыслить, кроме Отца, от которого имеет бытие, и Который не превышает Его каким-нибудь расстоянием, а предпоставляется перед Ним, только как причина? Поэтому, если доказано, что общение Сына с Богом и Отцом вечно, так как мысль наша непосредственно, не встречая никакой пустоты, переходит от Сына к Отцу, и без всякого промежутка соединяет Сына с Отцом; то как может к Тому, Который никаким средним местом не отделен от Отца, прикоснуться хула лжеучителей, говорящих, что Он приведен в бытие из ничего?

Кроме того, нельзя не удивляться их безумию и в том, что они не понимают, как, утверждая, что Сын из ничего, вместе с этим поставляют Его не только после Отца, но и после того посредства, которым разграничивают Единородного от Отца. Ибо, ежели есть что-нибудь между отцом и Сыном, то оно необходимо должно быть древнее существования Сына. Что же это будет? - Что иное, как не век или время? Ибо, кто думает, что жизнь Отца продолжительнее жизни Единородного, то чем иным будет измерять ее, - дабы сказать, что нашел избыток одной жизни перед другою, - как не промежутком каких-нибудь веков, или времен? - Но если это истинно, то ложь говорит Писание, которое утверждает, что через Него получило бытие веки [время] (Евр. 1:2), и учит что «Все чрез Него возникло» (Ин. 1:3), включая в числе всех вещей, без сомнения, и веки. - Если же они скажут: мы не отрицаем, что Сын родился прежде век [времени]; то да будет известно, что они то самое отвергают на деле, что уступают на словах. Чтобы доказать это, мы спросим их, производящих из ничего сущность Единородного: когда не было Его, как вы говорите; какое было тогда среднее расстояние между Им и Отцом? И какое для этого расстояния придумаете вы название? - Общее употребление подчиняет всякое расстояние или временам, или векам: что для чувственных вещей - время, то для превышемирных - естество века. Если они, по своей мудрости, придумают нечто третье; пусть скажут. Если же умолчат; то да будет известно, что они сущность Единородного поставляют на втором месте после веков. Ибо, если было какое-нибудь среднее расстояние прежде Сына, сораспростертое с жизнью Отца; то оно, очевидно было одним из веков. Но нет и не будет ничего такого, что можно бы было представить в мысли прежде самостоятельной сущности Единородного. Ибо, что ни примыслим, как самое древнейшее, всего того выше окажется бытие Бога - Слова, Которое в начале было у Бога (Ин. 1:1). И хотя бы тысячу мечтаний о предметах не существующих вымыслил самообольщенный ум, усиливающийся созидать небывалые призраки, никогда не изобретет он такой хитрости, посредством которой мог бы перенестись далее начала Единородного, и оставить позади своего движения жизнь Того, Кто есть самая Жизнь, и своим словом возвыситься над началом Бога - Слова, и усмотреть веки, в которых бы не было Бога веков.

После этого посмотрите, какими словами Евномий чтить Единородного, отняв у Него подобающую Ему славу.

Евн. Впрочем сущность Сына рождена прежде всех, по воле Бога и Отца.

Вас. Вот какое великое достоинство приписывает Сыну - быть старее создания, и существовать прежде сотворенных Им существ, полагая, что уже и довольно того для славы Творца всего, когда Он поставлен прежде Своих тварей. Отчуждив Его от свойственного Ему общения с Богом Отцом, воздает Ему славу тем, что предпочитает Его тварям. Потом хулу свою доводит до бесстыдства, и думает совсем опутать вас неизбежными и необходимыми заключениями своих умствований.

Евн. Или, говорит, существующего Сына родил Бог или несуществующего. Если не существующего; то не укоряй меня никто в дерзости. Если же существующего; то сказать это не только есть чрезмерная нелепость и хула, но и совершенная глупость: ибо существующему не нужно рождение.

Вас. Это, всем известное, лжеумствование давно уже изобретено другими, а теперь только довершено в его устах бесстыдных и наглых. Мы же, прежде всего, напомним слушателям, что этот мудрец дошел до таких необходимых заключений, последуя невежеству грубых людей, которые, слыша о рождении Сына, разумеют это по-человечески: держась представлений чувственных, по ним ведет он ненаученные души к умозрению духовному, и потому, видя, что рождающиеся животные рождаются, не бывши прежде, и что родившийся сегодня не существовал вчера, переносит это понятие и на самостоятельную сущность Единородного, и говорит: "поскольку Он родился, то прежде рождения не было Его". Вот как высоко богословствует он перед нами о рождении Единородного! Вот какими словами врачует немощи братий наших! Но, если кому, то всех более ему следует выслушать эту притчу: "«врач, исцели самого себя»" (Лк. 4:23)!

Какое же смягчительное врачество можем мы предложить ему против этой странной болезни ума, если не эти слова, возвещенные нам Духом Святым через блаженного Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было с Богом, и Слово было Бог» (Ин. 1:1)? Этими двумя изречениями Евангелист заградил все пути лжеучению: потому что ни выше первого взойти, ни из границ второго выйти не возможно. Не возможно придумать что-нибудь такое, что было бы древнее начала: ибо это последнее не было бы и началом, если бы далее его существовало что-нибудь. Не возможно также перейти мыслью за пределы изречения: «было», и за этим усмотреть время, в которое бы не было (начала); потому что эта мысль: «не было», есть уже уничтожение мысли: «было». Если бы начало было из числа вещей, разумеемых относительно к другим, как например можно разуметь эти выражения: «начало мудрости» (Пс. 110:10; Прит. 1:7), или: «начало доброго пути» (Прит. 16:6), или: «в начале сотворил Бог» (Быт. 1:1); то, может быть, еще могли бы мы вознестись мыслью за пределы рождения того, что произошло из такого начала. Но, поскольку здесь (Ин. 1:1) начало разумеется в смысле отрешенном и безотносительном, и означает высочайшее естество; то не достоин ли осмеяния, кто придумывает нечто далее этого естества, или усиливается занестись мыслями выше его? Как беспредельно это начало, за которым нельзя ничего предположить; так же в беспредельность простирается и означаемое словом: «было». Ибо слово: «было», не показывает здесь бытия временного, как в следующих выражениях: «был человек в земле Уц» (Иов. 1:1), или: «был один человек из Рамафаим-Цофима» (1 Цар. 1:1), или: «земля же была безвидна и пуста» (Быт. 1:2); напротив, сам Евангелист в другой книге открыл нам значение этого: «было», сказав: «Тот, Кто есть и Кто был и Кто грядет» (Откр. 1:8): ибо, что означает слово: «Сущий [тот, Кто есть]», то же слово: «было», то есть, присносущее и невременное. А называть не Сущего в начале - не свойственно ни тому, кто сохраняет неповрежденным понятие начала, ни тому, кто соединяет с оным бытие Единородного. Ибо, как нельзя представить в мыслях что-нибудь существующее прежде начала, так нельзя и отделять от начала бытие Бога - Слова. Итак, сколь бы далеко ни желал ты вознестись любопытными разысканиями ума, никогда не сможешь взойти выше этого: «было», и мыслями своими стать вне этого.

Спросим же мы его: был ли в начале у Бога Бог -Слово, или явился у него в последствии? - Если был; то «удерживай язык свой от зла» (Пс. 33:14), то есть, от хульного выражения: "Его не было". Если же другое, что и выговорить нечестиво; то я обращу против тебя собственные твои выражения, и я скажу, что это другое слово заключает в себе не только хулу, но и чрезвычайное безумие: ибо не явное ли безумие - от людей требовать отчета в словах Духа и называть себя учеником Евангелия, и в то же время восставать против этого самого Евангелия? - Рассмотри божественные изречения, с какою точностью и ясностью свидетельствуют оные о предвечном рождении Сына. После того как Матфей объяснил рождество по плоти, как сам он говорит: «книга о рождении Иисуса Христа, сына Давидова» (Матф. 1:1); после того как Марк началом Евангелия поставил проповедь Иоаннову, сказав: «начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия. Как написано у Исаии пророка: Вот, Я посылаю ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой; голос вопиющего в пустыне» (Марк 1:1-3); после того как и Лука предложил телесные начала, и потом уже приступил к богословствованию: нужно было еще благовестие, - и евангелист Иоанн, начавший писать после других, возвысив ум свой, или, лучше, вознесен быв силою Духа выше всего чувственного и выше времени, сопутствующего вещам чувственным, приступил к самому Всевысочайшему, так что можно было и ему засвидетельствовать о себе: «если мы и знали Христа по плоти, то теперь уже не знаем» (2 Кор. 5:16). Достигнув самого начала, и оставив ниже своего богословия все понятия телесные и временные, он громогласнее прежних проповедников возвещает тайны, соответствующие высокости его ведения. Не от Марии (говорит) начало, и не от этих времен. - Но что же? - «В начале было Слово, и Слово было с Богом, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). В этих немногих изречениях он совмещает все - и бытие от вечности, и бесстрастное рождение, и единство природы с Отцом, и величие естества; а приложением изречения: «было», возводит к началу, как бы для того, чтобы заградить уста хулящих и говорящих: "Его не было", и еще задолго пресечь все пути их лжеумствованиям. Потом, начертав в учении о Боге - слове как бы некое явственное изображение естества Единородного, указывает на Него, как уже на известного, этими словами: «Оно было в начале с Богом» (Ин. 1:2), и опять прилагает: «было», чтобы представить рождение Единородного в связи с вечностью Отца. И потом опять: «В Нем была жизнь, и жизнь была свет людям» (Ин. 1:4), и далее: «был Свет истинный» (Ин.1:9). Так приложениями слова: «было», означающими вечность, правое учение ограждено со всех сторон! - Не смотря на то, Евномий отринул все свидетельства Духа, и как будто даже не слыша Его, столь многократно взывающего к нам: «было», говорит: "рожден не бывши: следственно рожден после, - привзошел". - Но если рождения не было в начале, как вы говорите; то не самая ли явная это брань против изречений евангельских, которым мы уверовали?

После этого кто из благосмыслящих не согласится и на то, что как глаз, удалившийся из освещенных мест, по причине отсутствия света необходимо перестает действовать, так и ум, вовлекаемый мечтами воображения в область не существующего, по недостатку как бы некого света истины, смешивается, делается несмыслен и лишается разумения. Подлинно, как глаз вне света не может пользоваться способностью зрения, так и душа, носящаяся по сторонам вне понятия о Единородном, не может пользоваться разумением. Потому что отпадение от истины есть невидение и ослепление разума. Итак суетен и ослеплен, и ничего не знает истинно то ум, который думает, что постигнул нечто бывшее прежде Единородного, уподобляясь в этом человеку, который приписал бы острое зрение глазу, напрягающемуся видеть во тьме. Сказано: «во свете Твоем мы видим свет» (Пс. 35:10). А кто говорит, что постигнул бывшее тогда, когда еще не было света, с тем происходит то же, что с одержимыми белою горячкою, которые в умоиступлении думают видеть то, чего нет перед ними. Не возможно представить того, что далее Сына. Ибо, что для глаза свет чувственный, то для души Бог - Слово, - о Котором сказано: «был Свет истинный, Который просвещает каждого человека, приходящего в мир» (Ин. 1:9); так что непросвещеная душа не способна к разумению. Поэтому, как можно постигнуть то, что за пределами рождения Света? - Напротив того, я думаю, надлежало бы им, - если бы они хоть мало заботились об истине, - оставив подобия телесные, не осквернять более понятий о Боге представлениями вещественными, а последовать тем богословским учениям, которые предал нам Дух Святой, и, вместо этих вопросов, - похожих на загадки, которые и так и иначе решить равно опасно, - <b>представлять в мыслях рождение достойное Бога, бесстрастное, нераздельное, неразрывное, невременное</b>, и возводя ум к этому божественному рождению, уяснять себе оное через подобие сияния, изливающегося от света; надлежало бы представлять себе «образ Бога невидимого» (Кол. 1:15), не соделанный в последствии сходственно с Первообразом, как это бывает с художественными изображениями, но сущий и пребывающий вместе с Первообразом произведшим Его, не через подражание отпечатленный, но существующий по тому, что существует Первообраз, так что в Сыне, как бы в некоей печати, изображено всецелое естество Отца. Или, если угодно, подобием этого может служить сущность искусств, которая вся переходит от учащих в учащихся так, что и учащие ничего не теряют, и учащиеся приобретают новое совершенство. Да и это еще не точное подобие; ибо тут есть протяжение времени. Ближе другое подобие, - именно то, как вместе с движениями ума неразлучно и не во времени пребывает естество мыслей.

 

И никто не обвиняй меня напрасно за сказанное мною, если что-нибудь в этих подобиях не совсем сходно с самыми предметами: ибо и не возможно со всею точностью применять вещи малые и низкие к божественным и вечным. Но я хотел только обличил, по мере возможности, притворство тех, которые не могут вместить в своем уме бесстрастного рождения. - В каком же смысле Сын называется образом (Кол. 1:15), и есть «образ» рожденный, и «сияние славы» Божией (Евр. 1:3), и «премудрость», и «сила», и «правда Божья» (1 Кор. 1:24.30)? - Не в таком, как навык, или как способность, а как сущность живая и действенная. Он есть сияние славы Божией: поэтому и проявляет в Себе всего Отца, как воссиявший от всей Его славы. Какая же нелепость - говорить, что слава Божия не имела сияния, или что премудрость Божия некогда не была присуща? - Но ежели Он был, скажет Евномий, то не родился. - <b>А мы ответствуем: поскольку родился, по этому и был, не имея бытия нерожденного, но всегда существуя и пребывая со Отцом, от Которого и причину бытия Своего имеет</b>. - Когда же Он приведен Отцом в бытие? - С тех пор, как Отец существует. - Но Отец, скажут, от века. - Следственно от века и Сын, соединенный через рождение с нерожденностью Отца. А что не наше эти слово, это докажем мы, представив им самые изречения Святого Духа. Возьмем, во-первых, из Евангелия: «в начале было Слово» (Ин. 1:1); во-вторых, из псалма сказанное от лица Бога - Отца: «из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое» (Пс. 109:3); и сложив то и другое, скажем, что Он и был, и родился. Изречение: «родился», показывает Причину, от Которой имеет Он начало бытия; а слово: «было», означает невременное и предвечное Его существование. - Но Евномий, напрягающий все силы на то, чтобы обманывать самого себя, думает наше учения довести до нелепых следствий.

Евн. Если, говорить, Сын был прежде Своего рождения, то был нерожден.

Вас. Но послушай, суетный человек: это твое: "прежде рождения", или есть нечто вовсе не существующее, одно построение ума, не утверждающегося ни на каком предмете; - в таком случае что и спорить с безумными? это было бы почти то же, что сражаться с человеком, потерявшим употребление разума в белой горячке; - или, если это слово относится к чему-нибудь существующему, то, конечно, отнесется к понятию веков. Но, поскольку все веки должно разуметь ниже рождения Единородного, так как они суть Его творения; то суетен, кто ищет чего-то существовавшего прежде личного бытия Сына. Спрашивает об этом значит то же, что и желать знать об Отце, существовал ли Он прежде Своего составления, или нет. Как здесь безумно предлагать этот вопрос и искать чего-то такого, что было бы выше Безначального и Нерожденного; так по истине и там равно безумно делать вопросы о времени и о том, что было прежде Сына, Который от века пребывает со Отцом, так что между Им и Родившим Его нет ничего среднего. Это похоже на то, как если бы кто спросил: что будет после кончины Бессмертного? или бы допытывался: что было прежде рождения Вечного? - Единомысленники Евномия, основываясь на том, что безначальность Отца именуется вечностью, почитают вечность за одно и то же с безначальностью; а поскольку Сын не есть нерожден, то и не признают Его вечным. Но между тем и другим весьма великая разность в понятии. Ибо, нерожденным называется то, что не имеет никакого начала себя, и никакой причины бытия; а вечным - то, что по бытию прежде всякого времени и века. Поэтому-то Сын, хотя не есть нерожден, но однако вечен. Некоторые придают и векам наименование "вечный", как будто бы они достойны были этого название по тому, что всегда существуют. Но мы почитаем равно безумным - как то, чтобы твари приписывает вечность, так и то, чтобы не исповедывать этого о Владыке твари.

Далее Евномий делается еще бесстыднее в своем слове. Что же он говорит?

Евн. Держась доказанного и в прежние времена святыми, и теперь нами, и находя, что ни Божья сущность не допускает рождения, ни другая какая сущность не может служить основанием для рождения Сына, мы говорим, что Сын родился не бывши прежде.

Вас. Кто столько домогался славы, подобающей благочестию! Кто столько украшать себя видом Христолюбца, сколько они величаются словами, содержащими в себе наглую обиду и бесчестье и направленными к разрушению славы Единородного! Перестанешь ли ты, безбожник, называть не бывшим истинно Сущего, Источник жизни, Того, Кто всем существам подает бытие? Того, Который в божественном ответе служителю Своему Моисею изобрел свойственное Себе и приличествующее Своей вечности наименование, назвав Себя Сущим? «Я есть Сущий» (Исх. 3:14). И никто не будет отвергать того, что это сказано от лица Господа, если не лежит на его сердце, при чтении Моисея, иудейское покрывало (2 Кор. 3:15). Ибо написано: «явился ему Ангел Господень в пламени огня» (Исх.3:2). Но Писание, поставивши прежде в этом повествовании имя Ангела, потом вводит глас Божий, говоря: «сказал» Моисею: «Я Бог отца твоего, Бог Авраама» (Исх. 3:6); и немного ниже: «Я есмь Сущий» (исх. 3:14). Кто же это - вместе и Ангел и Бог? Не Тот ли, о Котором мы научены, что «нарекут имя Ему: Чудный, Советник» (Ис. 9:6)? Я думаю, что на это не нужно больше доказательств: для Христолюбцев довольно и этого указания; а для неизлечимых не будет никакой пользой от множества слов. Конечно, Господь соделался великого совета Ангелом после; но и прежде не почитал Он недостойным Себя называться Ангелом. Ибо, не в одном этом месте находим, что Господь наш наименован в Писании и Ангелов и Богом; но и Иаков, рассказывая женам о своем видении, говорит: «Ангел Божий сказал мне во сне» (Быт. 31:11); а потом, немного ниже, от лица того же Ангела: «Я Бог [явившийся тебе] в Вефиле, где ты возлил елей на памятник» (Быт. 31:13). Но там, при столпе, сказано было Иакову: «Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака» (Быт. 28:13). Итак, Тот же, Кто там назван Ангелом, здесь говорит, что Он явился Иакову. Из этого всякой ясно может видеть, что где один и тот же назван и Ангелом и Богом, там указуется Единородный, Который в каждом роде являет Себя человекам, и возвещают волю Отца святым Своим. Поэтому и в лице Того, Который, явившись Моисею, наименовал Себя Сущим, должно разуметь не иного, как Бога - Слово, Сущего в начале у Бога (Ин. 1:2).

Но говорящие «неправду в высоту» (Пс. 72:8) не устрашились наречь Сына не сущим. «Сказал безумец в сердце своем: 'нет Бога'«(Пс. 13:1); а они, дерзнув наименование Бога не существующим, не только это помыслили, с лукавством (Пс. 62:8), и даже не усомнились предать писанию для последующего времени. А как они видят, что и самые бесы не отвергают бытия Божия (Иак. 2:19); то, возращаясь мыслью назад к прежнему времени, там исполняет свое нечестивое желание, хульно утверждая, что некогда не было Сына, как будто Он не существовал по Своему естеству, а приведен в бытие Богом по благодати. Но изречение "не сущий" относится и к идолам; так говорит Павел: «вы были в рабстве у тех, которые по природе не боги» (Гал. 4:8); так Иеремия: «и клялись» не сущими богами (и); так и премудрая Есфирь: «не предаждь, Господи, скиптра Твоего сим, иже не суть» (Есф. 4:17). Когда же Евномиане это изречение прилагают к истинному Богу; то как еще могут по праву присваивать себе название Христиан? - А в другом месте тот же самый Апостол, говорящий в Духе Божием, называть не сущими язычников, за то, что они не имели ведения о Боге: «уничиженное избрал Бог» (1 Кор. 1:28). В самом деле, поскольку Бог есть Сущий, и истина, и жизнь; то люди, не соединенные верою с Богом, Который есть Сущий, и сроднившиеся с несущественностью лжи по своему заблуждению относительно идолов, справедливо, как я думаю, названы не сущими - за неимение истины и за отчуждение от жизни. Напротив, сей же Апостол, в послании к Ефесянам, наименовал их, в особенном смысле, сущими, как соединенных искренно, посредством познания, с Сущим, сказав: «святым, находящимся в Ефесе и верным во Христе Иисусе» (Еф. 1:1). Так и прежде нас бывшие предали это, и мы сами нашли в древних списках. - Вот и рабы Христовы участвуют в этом названии: а Евномий не захотел удостоил этого названия самого Бога нашего, но нарек не сущим Того, Кто привел тварь из ничего в бытие. Впрочем, еще более узнаем его презрение из тех выражений, коими он притворяется будто хочет почтить Господа.

Евн. Сущность Единородного мы не делаема обрею с теми вещами, которые из небытия пришли в бытие, ибо не сущее не есть сущность; но отдаем Ему столько превосходства, сколько необходимо иметь Творцу перед Своими тварями.

Вас. Разными подготовлениями доведши свое слово до этого предела, теперь становится благосклонее, -впрочем только на словах, и говорит: "сущность Единородного мы не делаем общею с теми вещами, которые из небытия пришли в бытие". Но, если Бог всего, по Своей порожденности, необходимо отличается от существ рожденных, а все существа рожденные имеют общим то, что сущность их из небытия; то не связаны ли они необходимо по самому естеству? Ибо, как там неприступность разделяет естества, так здесь одинаковость состояния сближает их, так что они между собою тождественны. Между тем Евномиане, утверждая, что и Сын, и существа получившие от Него бытие, изведены из небытия, и потому приписывая и Ему и им общее естество, говорят, будто не присваивают Ему одинаковой сущности с теми вещами, которые из небытия пришли в бытие! - Опять и это: Евномий так ведет свою речь, как будто бы Сам был Господом, и имел власть уделить Единородному столько достоинства, сколько хочет: "отдаем, говорит, Ему столько превосходства, сколько необходимо иметь Творцу, чтобы быть превосходнее Своих тварей". Не сказал: "понимаем, или прославляем", что было бы прилично в отношении к Богу, но: "отдаем", как будто бы он был главным распорядителем меры раздаяния. - Но какое же превосходство отдает Единородному? "Сколько необходимо, говорит, иметь Творцу, чтобы быть превосходнее Своих тварей". - Это не показывает еще различия по сущности. Ибо и люди, хотя по-своему искусству превосходнее своих изделий, однакож одинаковую с ними имеют сущность, как например, горшечник с глиною, кораблестроитель с деревьями; потому что те и другие одинаково суть тела, одинаково чувственны и составленны из земли.

Уступив Сыну такое различие от твари, переходит он к самому понятию Единородного и сплетает новые злоухищрения.

Евн. Потому, говорит, Единородный, что быв рожден и создан от единого силою Нерожденного, стал совершеннейшим служебным делателем (υπωργος).

Вас. Не знаю, на что более негодовать в сказанном теперь: на хитрость ли, с какою он злокозненно толкует имя Единородного, понимая смысл оного вопреки употреблению языка между людьми, и вопреки благочестивому преданию Писаний (ибо, по общему употреблению речи, единородным называется не тот, кто от одного получил бытие, а тот, кто один родился); или на хульное выражение: "создан", которое умышленно прибавил он к слову: "рожден", - чтобы показать, что название рожденного принадлежит Господу обще с тварями, нисколько не отличая Его от них, и что в каком смысле сказано: «сыны родих и возвысих» (Ис. 1:2), или: «Израиль есть сын Мой, первенец Мой» (Исх. 4:22), в таком же и Господь именуется Сыном, не имея имени, «которое выше всякого имени» (Фил. 2:9), но удостоен названия наравне с другими. - Единомысленники Евномия прибегают к изречению Соломонову, и отселе, как из какой-нибудь крепости, выбегают на брань против веры. Так как сказано там от лица Премудрости: «Господь создал Меня» (Прит. 8:22); то и думают, что им позволено называть Господа созданием. Много имел бы я сказать об этом изречении: во-первых, что оно употреблено только однажды во всех Писаниях: потом, что оно находится в книге, которая заключает в себе много сокровенного смысла и идет большею частью через подобия, слова темные и загадочные, так что нельзя ничего взять из нее непререкаемого и совершенно ясного: но оставляю говорить об этом, чтобы дальними отступлениями не продолжить слишком слова; тем более, что я намерен предложить исследование о худо понимаемых ими изречениях на особом месте, где и сия часть, если даст Бог, будет рассмотрена. И думаю, что из этого исследования (да будет это сказано с Богом!) откроется гораздо более соответственный и никакой опасности не представляющий смысл выше приведенного изречения. А между тем оставим без замечания и того, что другие переводчики [Аквила, Симмах и Феодотион], точнее вникнувшие в значение еврейских слов, вместо: «создал», перевели: «приобрел Меня» [покупать, приобретать]. Это будет для нечестивых величайшим препятствием к поддержанию хульного выражения: «создание». Ибо сказавший: «приобрел я человека от Господа», очевидно, употребил слово не по тому, что создала Каина, но по тому, что родил его.

Но возвратимся к тому, с чего начали.

Евн. Потому (говорит) Единородный, что, от единого быв рожден и создан, стал совершеннейшим служебным делателем.

Вас. Если назван Он Единородным не потому, что родился один, но потому, что от единого, и если быть созданным и быть рожденным, по твоему, одно и тоже: то для чего жене называешь Его и единосозданным - ты, который так легко все придумываешь и высказываешь? - А между людьми, по вашему умствованию, кажется, и ни одного нет единородного, так как все родятся от совокупления супружеского. Поэтому и Сарра не была матерью единородного сына, так как родила его не одна, а с Авраамом. И если ваше мнение возьмет силу; то надобно будет всем людям переучиваться, что убедиться, что имя это означает не то одиночество, по которому у единородного нет братьев, а то сиротство, по которому не имеет он родивших его совокупно. - Далее, по сей причине и тварь в своем достоинстве ниже Бога - Слова, так как она не успела, подобно Ему, быть единородною, поскольку в творении совокупно с Отцом действовал и Сын. Впрочем и этого они не допускают. Потому что называют Его совершеннейшим служебным делателем. В самом деле, не от Единого ли и тварь, по вашему учению, получила бытие, когда вы прилагается Бога- Слова к Отцу, только как некоторое бездушное орудие? Иначе, скажет кто-нибудь, что не один и кораблестроитель сделал корабль, потому что при строении пользовался орудиями. Таким образом единородна будет и тварь, и части ее: то есть, не только невидимые силы, но и чувственные тела, и между ними даже самые низкие, как то: скнипы, и саранча, и лягушки. Ибо «Он повелел, и сотворились» (Пс. 148:5). Какую же имел бы нужду в содействии Тот, Кто все творит единою волею, так что вместе с Его хотением осуществляется тварь? - Но и по нашему учению, все через Сына: как же это? - Так, что воля Божия, устремляясь, как бы из некоего источника, от первой Вины [Причины], через Свой Образ - Слово Божье исходит в действование. - А Евномий Единородного Сына назвал служебным делателем, как будто в этом для него великое достоинство, чтобы быть благоспособным к служебному исполнению повелений! Но если слава Его состоит не в том, чтобы быть Богом совершенным, а в том, чтобы быть исправным служебным делателем; то чем будет Он различаться от служебных духов, неукоризненно совершающих дело служения? - Потому-то лжеучитель и связал с понятием: "рожден", понятие: "создан", чтобы и этим показать, что нет никакого различия между Сыном и созданием.

Но стоит внимания выслушать совет его.

Евн. Слыша наименование Отца и Сына, - говорит он, - не должно представлять себе рождение Сына человеческим и, делая наведение от рождений людей, придавать Богу имена, означающие сообщимость, и страсти.

Вас. Совет его тот, что не должно представлять себе в Сыне и Отце подобия по сущности. Ибо к этому клонится его отрицание сообщимости, будто бы сущность Отца не сообщима с сущностью Единородного. Для сего и те строгие разграничения имен, которых множество мы миновали, потому что не все те имена, в которых выговор тот же, и по значению тождественны, для этого, говорю, те разграничения, чтобы ради называемых отцами на земли отринуто было, что Бог есть Отец Сына. А я рассуждаю, что хотя и многое отделяет христианство от языческого заблуждения и иудейского неведения, однако же в благовестии нашего спасения нет догмата важнее веры в Отца и Сына. Ибо в том, что Бог есть Творец и Создатель, согласны с нами и те, которые отделены от нас каким бы то ни было заблуждением. Но где дано будет у нас место человеку, который объявляет, что Отец лжеименен, что Сын не более, как голое наименование, который думает, что нет различия, исповедывать ли Отца, или Творца, и сказать ли: Сын, или произведение? К какой части будет он у нас причислен? К Иудеем ли, или к язычникам? Конечно же, не включит себя в число христиан отрицающийся силы благочестия и как бы отличительного признака нашего богопочтения. Ибо не в Творца и произведение уверовали мы, но в Отца и Сына запечатлелись благодатью крещения. Поэтому, кто осмеливается отметать эти изречения, тот вместе уничтожает всю силу Евангелия, проповедуя Отца не родившего и Сына нерожденного.

Но я говорю это, рассуждает он, отклоняя понятие страсти, какая дается словам: "Отец". Впрочем, кто вознамерился быть благочестивым, тому надлежало в этих словах отринуть несообразный смысл, если бы он действительно в них был, а не отметать вместе целого изречения, и, под предлогом неприличного, не отбрасывать и того, что в нем полезно; напротив же того, в учении о Боге должно блюстись от низких и плотских понятий, рождение понимать прилично святости и бесстрастию Божию, не касаться образа, каким родил Бог, как неизреченного и недомыслимого, но наименованиям рождения возводиться к понятию подобия по сущности. Между тем человеку наблюдательному ясно видно, что и эти имена, то есть, Отец и Сын, собственно и первоначально не дают понятия о телесных страстях, но, сами в себе взятые, показывают одно взаимное отношение. Ибо тот Отец, кто дал другому начало бытия в естестве подобном своему; а Сын, кто получил начало бытия от другого через рождение. Поэтому, когда слышим, что человек отец, тогда получаем вместе и понятие о страсти, а когда слышим, что Бог Отец, тогда восходим помышлениями к бесстрастной причине. А Евномий, привыкши слышать такое наименование о страстной природе, и то, что выше постижения собственного его рассудка, отрицает как невозможное. Ибо не следовало, обращая внимание на страстное состояние существ тленных, терять веру в бесстрастие Божие, к природе скоротечной и подверженной бесчисленным переменам применя сущность неизменяемую и чуждую превратностей. И поскольку смертные живые существа рождают по страсти, то не надлежало так думать о Боге; а напротив того, это самое тем более должно было указать путь к истине, и из того, что так рождают тленные, надлежало заключить, что Нетленный рождает противоположным этому образом.

Но Евномий не может сказать и того, что имена эти, собственно и первоначально составленные для людей, по злоупотреблению прилагаем к Богу. Ибо Господь наш Иисус Христос, возводя нас к началу всего и к истинной причине сущего, говорит: «отцом своим не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец - Небесный» (Мф. 23:9). Итак, почему же Евномий требует, что мы, как указывающие преимущественно на плотские страсти, отвергли изречения, которые Господь, как приличные Божьему бесстрастию, переносить от людей к Богу? А если Бог называется и Отцом тварей, это ни мало не испровергает нашего учение. Ибо «Родивый капли росные», по слову Иова, родил не одинаковым образом и капли сына. Или, если осмелятся сказать это, чтобы и сущность росы в равной степени назвать Сыном, то освободят нас от всякого с ними слова, как простершие хулу до очевиднейшего бесстыдства. Ибо, когда Бог называется Отцом всех нас, не одним и тем же образом Он и наш Отец, и Отец Единородного. Если поучает их на нечестие то, что Господь называется «Первородный всей твари» (Кол. 1:15) и «первородным между многими братьями» (Рим. 8:29): то да научатся из Евангелия, что Господь и матерью Своею и братьями именует тех, которые стали Ему Своими через добродетельные дела. Ибо говорит: «кто матерь Моя, и кто братья Мои?» Не те ли, которые исполняют «волю Отца Моего, Который на небесах» (Мф. 12: 48.50)? Поэтому Бог называется Отцом нашим не по злоупотреблению и не в переносном, но в собственном, первоначальном и истинном смысле; потому что нас через плотских родителей привел из небытия в бытие, и благопопечительностью о нас сделал Своими присными [родными]. Если же утверждаем, что Бог справедливо назван Отцом нашим, когда по благодати удостоены мы всыновления: то какое основание - отнять у Него право, чтобы прилично именоваться Ему Отцом Сына по естеству, Который произошел из Его сущности?

Евн. Не должно, говорит он, по наименованию Отца и Сына представлять рождение Господа человеческим.

И я говорю то же. А что препятствует благочестивым веровать, что рождение божественно и бесстрастно? Думаю же, что Евномий употребляет эти выражения с намерением доказать не то, что Бог родил бесстрастно, но то, что Он вовсе не рождал. Как же ты, превосходнейший, в предыдущих словах утверждал, что сущность Единородного есть рождение? Ибо, если Он не рожден, то как же, по твоим словам, свойственно Ему стало быть рождением? Но, по противоположности рожденного с нерожденным, усиливался он доказать, что сущность Сына есть рождение. А теперь опять, усматривая, что этим словом означается единство сущности, отъемлет рождение у рожденного. И если отвергает он рождение, потому что в нем предполагается страсть; что ему препятствует, на основании тех же причин, не допускать и того, что Он есть Творец? Ибо с каждым телесным действованием необходимо сопряжен больший или меньший труд, по мере силы производящего и по мере различия в величине производимого. Но сказать, что Божие и блаженное Естество угнетается трудом, не менее нечестиво, как и подчинять Его самым постыдным страстям. А если Бог творит бесстрастно; то согласитесь, что и рождение Его бесстрастно.

Итак достаточно сказано о том, что Бог в собственном и приличном смысле называется Отцом, что имя это означает не страсть, но единение или по благодати, как в отношении к людям, или по естеству, как в отношении к Единородному. Но допустили, что и это изречение, подобно тысяче других, есть не собственное и употребляется в переносном смысле. Как, слыша, что Бог гневается, спит, летает и другое подобное, что по смыслу, представляющемуся с первого взгляда, имеет неприличное значение, не изглаждаем этих изречений Духа, и не чувственно понимаем сказанное; так почему же не подыскать нам приличных Богу понятий для этого изречения, так часто употребляемого Духом? Или одно это изречение исключим из Писания, оподозривая оное по человеческому употреблению? Рассудим же так: поскольку слово "рождать" по человеческому употреблению имеет два значения, выражая страсть рождающего и свойство его с рожденным; то, когда Отец говорит Единородному: «из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое» (Пс. 109:3), и: «Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя» (Пс. 2:7): какое из этих двух значений, по нашему утверждению, выражается этим изречением, страстное ли состояние рождающих, или единение естества? Я утверждаю последнее; а думаю, что и они не будут противоречить, если не страждут явным черножелчием. Поэтому, если изречение свойственно Богу, то для чего уничижаешь оное, как чуждое Богу? Если же оно перенесено с человеческого рождения; то, избрав в нем здравое значение, избегни в значении худшего. Ибо, конечно, кто в многозначительном изречении посредством слова возводится к правому понятию, тот может миновать того, что в значении унизительно и гнусно.

И не говори мне: что это за рождение? каково оно? как могло быть? Не отринем твердости веры во Отца и Сына потому единственно, что образ рождения совершенно неизречен и недомыслим. Ибо, если будем все измерять своим разумением, и предполагать, что непостижимое для рассудка вовсе не существует; то погибнет награда веры, погибнет награда упования. За что же еще стать нам достойными блаженств, какие соблюдаются для нас под условием веры в невидимое, если верим тому только, что очевидно для рассудка? От чего «осуетишася» язычники, и «омрачися неразумное их сердце» (Рим. 1:21)? Не от того ли, что, последуя открываемому посредством рассудка, не верят проповеди Духа? Кого же, как погибших, оплакивает Исаия: «Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою» (Ис. 5:21)? Не подобных ли им людей?

Поэтому, обходя молчанием многое из сказанного между прочим у Евномия, когда он усиливается доказать, что сын нерожден, и когда ухищряется вынудить согласие на то, что Единородный есть тварь и произведение, обращусь к самому главному в его нечестии, то одно заметив об умолчанном, что хулу, которую предварительно произнес самым делом, желая прикрыть словом и смягчить бесстыдство речи, говорит он, будто бы не обобщает Единородного с тварью, сам позабыв те свои учения, какие выше излагал в ясных и неприкровенных словах. В следствии чего опять впадает в самое бесстыдное и явное противоречие. Пишет же так:

Евн. Но слыша, что сын есть тварь, никто да не оскорбляется этим, как будто через общность имен обобщается сущность.

Вас. О премудрый! если за различием имен необходимо следует разность сущности (помним, что именно так рассуждал ты в предыдущих словах); то почему же теперь общность имен не будет сопровождаться общностью сущностью? А кажется, что не однажды и не мимоходом произнес он это слово. Ибо и теперь, как будто раскаявшись в сказанном, то есть, что общность имен не обобщить и сущностей, тотчас через несколько слов, нападая на своих противников, опять прибавляет:

Евн. Им, если только заботятся об истине, надлежало при разности имен признать и разность сущностей.

Вас. Кто мог бы с большею легкостью владеть словами, нежели этот человек, который, так скоро перекидываясь к противным мнениям, то говорит, что различие имен необходимо указывать на разность сущностей, то опять утверждает, что общность имен не обобщает сущностей? Но думаю, что мы поступаем несколько подобно людям, которые убийцу осуждают за ругательные слова, или за какое-нибудь подобное преступление.

Поэтому перейдем к самому корню его злых умышлений. Евномий видел, что у всех равно христиан, действительно достойных этого наименования, есть общая, твердо укоренившаяся мысль, что Сын есть свет рожденный, воссиявший от нерожденного света, что Он - источная жизнь и источное благо, исшедшее из животворного источника Отчей благости; потом рассудил, что, если не поколеблет этих наших понятий, то ничего не останется у него, кроме лжеумствований; ибо кто признает и Отца светом, и Сына светом, тот, поскольку понятие света есть одно и то же, естественно приведен будет к признанию единения по сущности; так как между светом и светом, по самому слову "свет", нет никакой разности ни в выговоре, ни в самом понятии. Потому, чтобы отнять у нас это, облагает учение веры сетями ухищрений, учит, что Отец и Сын совершенно несравнимы и несообщимы между Собою, утверждает, что, какая есть противоположность между нерожденным и рожденным, такая же есть между светом и светом; или, если не соглашаемся на это, принуждает признать, что Бог сложен. Но лучше выслушаем собственные его слова.

Евн. Или свет в нерожденном, говорит он, означает что-нибудь иное, а не свет рожденный, или тот и другой есть одно и то же? Если один свет есть нечто иное с другим; то очевидно, что состоящее из того и другого сложно: но сложное не есть нерожденно. Если же они тождественны; то сколько разнится рожденное с нерожденным, столько же необходимо разниться свету с светом, жизни с жизнью, силе с силой.

Вас. Вникните и поймите ужас нечестия! Сколько, говорит он, различно нерожденное от рожденного, столько будут различны свет от света, жизнь от жизни, и сила от силы. Поэтому спросим его самого: в какой мере нерожденное отлично от рожденного? Ужели в малой какой-нибудь и в такой, что одно с другим может когда-либо сойтись в тождество? Или это совершенно невозможно, и гораздо невозможнее, нежели одному и тому же в одно время и жить и быть мертвым, в одном и том же быть и здоровым и больным, вместе и пробудиться и спать? Ибо все подобное этому противоположно одно другому в крайней степени противоположения; так что где есть одно, там необходимо не быть другому; и такие противоположности, обыкновенно, бывают совершенно несовместны и несоединимы. Пусть же будет такого рода противоположность у нерожденного с рожденным; кто называет Отца светом и Сына также светом, и утверждает, что последний свет столько же отличается от первого света, сколько рожденное отлично от нерожденного, тот, хотя и притворяется на словах снисходительным, то есть, хотя называет Сына светом, однако же не явно ли, самою силою утверждаемого, ведет к понятию противному? Ибо смотрите, что противоположно нерожденному? Иное нерожденное, или рожденное. А что противоположно свету? Другой свет, или тьма? Без сомнения, тьма. Поэтому, если сколько разнится рожденное с нерожденным, столько и свету необходимо разниться с светом; то не всякому ли явно, его нечестие в том, что, под именем света вводя противоположное свету, подает ту мысль, будто бы сущность Единородного противоположна естеству света? Или пусть укажет нам свет противоположный свету, и имеющий ту же степень противоположности, какая есть между рожденным и нерожденным. Если же такого света нет, и сам он не в состоянии придумать его; то да не остается неузнанным ухищрение, с каким издалека предуготовляет хулу. Поскольку думает, что нерожденное прямо противоположно рожденному; то эту же противоположность прилагает к свету и свету в доказательство, что сущность Отца во всем сопротивна и противоборственна сущности Единородного. На этот конец и это новое постановление догматов: сколько разнится рожденное с нерожденным, столько же необходимо разниться свету с светом. Но у рожденного с нерожденным, хотя не в естестве самого дела, по крайней мере по складу изречений, есть некоторая противоположность, как и они утверждают; а между светом и светом, ни по выговору, ни по значению слова, не возможно придумать никакой противоположности.

Но видно, что сам он вводится в заблуждение обманчивыми лжеумствованиями. Ибо думает, что вещи последующие за противоположными состоят в том же противоборстве между собою, какое имеют им предходящие, и когда в одной из противоположных вещей есть противоположное, то непременно и за другою последует противоположное. Например: если за зрением следует свет, то за слепотою - тьма; и если за жизнью - чувствительность, то за смертью - бесчувственность. Но всякому, и при малом внимании, можно видеть, как слабо и нетвердо это замечание. Ибо потому, что за пробуждением следует жизнь, за сном не следует непременно смерть.

А рожденное даже и не противно нерожденному. Ибо если они противны; то (да обратится это на главу хулителей!) и разрушительны одно для другого. Они сами не противоборственны по естеству, и что последует за ними, не будет необходимо состоять в том раздоре, в каком, как доказывал Евномий, состоят эти предходящие.

Поэтому, или изгладь свои слова, или не запирайся в нечестии. Ибо твоя это хула; ты сказал: сколько разнится нерожденное с рожденным, столько и свету необходимо разниться с светом. Следовательно, как Рожденный никогда не будет причастен нерожденности, так никогда не уступишь ты Ему и света. Сущность Единородного, по твоему мнению, равно будет далека и от того, чтобы ей быть нерожденною, и от того, чтобы ее представлять и именовать светом. Но Иоанн велегласием Духа вопиет тебе, говоря: «был Свет истинный» (Ин. 1:9). А у тебя нет ни ушей, чтобы слышать, ни сердца, чтобы разуметь. Напротив того, своими лжеумствованиями сущность Единородного низводишь в естество противоборствующее и не совместимое с светом. Ибо, конечно, не назовешь того крепким, что у Единородного не отнял ты наименования Светом. Благочестие - не в шуме воздуха, но в силе означаемого.

Но Евномий не остановился на этом; напротив того, он и жизнь и силу в той же мере отдаляет до противоположности, говоря: сколько разнится рожденное с нерожденным, столько необходимо разниться свету с светом, и жизни с жизнью, и силе с силою. Следовательно, по твоему, Единородный - ни жизнь, ни сила. Но ты идешь против самого Господа, Который говорит: «Я есть жизнь» (Ин. 14:6); идешь против Павла, который сказал: «Христа - Божию силу» (1 Кор. 1:24). Ибо, что доказано было выше, то же должно приложить и к настоящему. Никто не скажет, чтобы жизнь и сила противоположны были жизни и силе; напротив того, смерть и бессилие составляют с ними совершеннейшую противоположность.

Евномий, злонамеренно скрыв это под обманчивыми словами, издалека и прикровенно подготовил ужас нечестия, и хитрыми речами естество Единородного отдалив до противоположности с Отцом, оставляет одну благовидность имен. Что же мы? Как, исповедуя и Отца нерожденным и Сына рожденным, избежим противоположения в отношении к самому бытию? Что скажем? - То, что от благого Отца благой Сын; что от нерожденного света воссиял вечный свет, от истинной жизни исшел животворящий источник, от самосущей силы явилась Божья сила. <b>А тьма, и смерть, и немощь определены князю мира этого, миродержителям тьмы, духам злобы, и всякой силе враждебной Божьему естеству; да и они не по самой сущности своей получают в удел противление добру (ибо в таком случае укоризна падала бы на Создателя), но по собственному произволу, через лишение добра, уклонились во грех</b>.

Однако же богоборный язык употребил усилие - в тот же ряд поставить и естество Единородного. Ибо, конечно, не то хочет сказать Евномий, что как сущность Отца, по его положению, есть свет, превосходящий и славою и сиянием, так и сущность Единородного признает он светом же, но несколько слабейшим и как бы омраченным. И такая мысль не будет благочестивою, потому что понятием слабейшего уничтожается сходство образа; однако же желательно, чтобы можно было обвинять его только в этом; ибо тогда не много потребовалось бы от нас труда исправить его. Теперь же у нерожденного с рожденным не разность в большем или меньшем, как у меньшего света с большим, но такое же расстояние, какое между вещами, которые одна с другою совершенно несовместимы. Ибо не возможно тому, с чем вместе существует другое, через изменение перейти когда-нибудь в противоположное, так чтобы или из нерожденного сделаться рожденным, или наоборот, из рожденного перемениться в нерожденное. Поэтому, кто однажды объявил, что сколько разнится рожденное с нерожденным, столько же необходимо разниться и свету с светом, тому не остается и этого случая к спасению. Ибо беспримесный свет, с светом, как бы умаленным и слабейшим, по роду будучи тождествен, отличается от него одним напряжением. А нерожденное не есть напряжение рожденного, и рожденное не есть какое-либо умаление нерожденного; напротив того, они как бы прямо противоположны одно другому. Поэтому у признающих рожденное и нерожденное сущностью будут следовать эти и еще большие этих несообразности. Ибо противное будет рождено от противного, и, вместо естественного свойства, в них необходимо окажется какой-то раздор и в отношении к самой сущности. Но в этом более невежества, нежели нечестия, когда утверждают, что сущность сущности, в чем бы то ни было, противна, потому что и внешними мудрецами (которых они презирают, ставя ни во что, как скоро не находят их соратниками своим хулам) издревле признано, что в сущности не возможно быть противоположению.

Но если кто, как и справедливо, принимает, что рожденное и нерожденное суть некие отличительные свойства, умопредставляемые в сущности и руководствующие к ясному и неслитному понятию об Отце и Сыне; то он избежит опасности нечестия, и сохранит последовательность в суждениях. Ибо свойства, умопредставляемые в сущности, как некие облики и образы, разлагают общее в отдельные облики; но не рассекают единоестественного в сущности. Например: Божество общее, но отчество и сыновство суть некие особенности; из сопряжения же того и другого, общего и особенного, образуется в нас понятие истины; почему, когда слышим: "нерожденный свет", представляем себе Отца, а когда слышим: "рожденный свет", получаем понятие о Сыне. Поскольку Они свет и свет, нет в Них никакой противоположности; а поскольку Они рожденное и нерожденное, умопредставляется в Них противоположение. Ибо таково свойство особенностей, что в тождестве сущности показывают разность. И самые особенности, многократно разделяемые между собою, хотя расходятся до противоположения, однако же не расторгают единства сущности; например: летающее и ходящее, водное и земное, разумное и бессловесное. Поскольку во всех подлежащим одна сущность; то эти особенности не отчуждают их сущности, и не возбуждают их быть как бы в раздоре с самими собою, силою же признаков внося как бы некоторый свет в наши души, ведут к возможному для умов разумению.

Но Евномий, противоположность особенностей перенеся на сущность, извлекает из этого повод к нечестию, запугивая нас, как детей, лжеумствованиями; будто бы, если свет есть иное что, кроме нерожденного, то необходимо будет нам доказано, что Бог сложен. А я что говорю? - То, что, если бы свет не был другим чем, кроме нерожденного, то как же не возможно было бы Сына назвать светом, как нельзя назвать и самым нерожденным.

Различие же означаемого этими словами можешь узнать из этого. Говорится, что Бог «обитающий во свете» (1 Тим. 6:16) и «одевается» светом (Пс. 103:2); но нигде не говорит Писание, что Бог живет в своей нерожденности, или извне облекается ею (что было бы и смешно). Рожденное же и нерожденное суть отличительные некие свойства. Ибо если бы ни чего не было отличающего сущность; то никоим образом не доходила бы она до нашего разумения. Поскольку Божество едино; то не возможно получить отдельного понятия об Отце, или о сыне, пока мысль не уяснена прибавлением особенностей.

А то, что Бог окажется сложным, если не признать, что свет тождественен с нерожденным, можем сказать, что, если бы нерожденное принимали мы за часть сущности, то имело бы место Евномиево положение, именно, что состоящее из различных частей - сложно. Если же полагаем, что сущность Божья есть свет, или жизнь, или благо, что Бог, как Бог, весь жизнь, весь свет, весь благо, но что жизнь имеет сопутственною себе и нерожденность: то почему же простому по сущности не быть несложным? Ибо образы, указывающие на отличительное его свойство, не нарушать понятия простоты. Или, в противном случае, и все сказанное о Боге будет нам доказывать, что Бог сложен. И видно, если хотим сохранить понятие о простом и неделимом на части, то или ничего не будем говорить о Боге, кроме того, что Он нерожденный, и откажемся именовать его невидимым, нетленным, неизменяемым, Создателем, Судьею и всеми теми именами, какие теперь употребляем в славословии; или, приемля эти имена, что должны сделать? Неужели сложить все и вместить в сущность? Чем докажем, что Бог не только сложен, но и состоит из несходных частей; потому что каждое из этих имен означает нечто иное и иное. Или исключим их из сущности? Поэтому, какое положение ни придумают для каждого из этих имен, то же самое пусть установят и для наименования: "нерожденный".

Наполнив же речь свою пустым суесловием, и вместе превознесшись над всеми, когда-либо упражнявшимися в боговедении, как будто сам проложил какой-то новый и неизведанный дотоле путь к Богу, которого никто не открывал прежде, наконец, как наученный самою сущностью Божьею, Евномий возводит на сына такую хулу:

Евн. Превысшая царства и вовсе не допускающая рождения сущность, научая этим с благорасположенностью приближающийся к ней ум, по закону естества повелевает, как можно далее устранить сравнение с иным.

Вас. Не явно ли показывает Евномий, что, с, благорасположенностью возводя ум к Богу удостоился он откровения таин? И потому, как можно далее, устраняет Единородного от общения с Отцом, не удостаивая принять Его и в сравнение, а напротив того утверждает, что сущность Единородного и по закону естества отлична от сущности Отца. Что же это значит? То, что Бог всего, если бы и хотел, не мог принять Единородного в единение сущности, от общения с Ним удерживаемый законом естества; потому что, как видно, Он не Господь Себя самого, но связан пределами необходимости. Ибо таково содержимое законом естества: оно непроизвольно ведется к тому, что угодно естеству. Ибо, как огонь тепл по естеству, а не по произволению, и по необходимости не допускает в себя холода, по закону естества будучи лишен общения с ним; так Евномий хочет, чтобы Бог и Отец имел сущность, по закону естества чуждую для сына. Впрочем законы естества производят у отца с сыном не взаимный раздор, но необходимое и неразрывное общение. Если бы Евномий сказал, что Бог всего по воле Своей установил несообщимость с самим Собою; то и в таком случае понятие о благости Божией не позволило бы признать достойным веры того, кто утверждает, что Отец в том, что у Него, не общителен с Тем, Кто из Него. Впрочем в словах утверждаемого это была бы еще последовательность мыслей. Но утверждать, что по закону естества имеет место отчуждение, значит не знать природы и чувственных вещей, по которой каждая вещь, обыкновенно, рождает не что-либо чуждое и противное себе, но более сродное и сообразною с собою.

Поэтому и здесь опять Евномий не понял, что сказанное им противоречит само себе. Ибо, выше, негодуя на утверждающих, что Единородный подобен Отцу по сущности, писал так:

Евн. Во-первых же, кажется мне, что осмелившиеся никому неподвластную, высшую всякой причины, свободную от всех законов сущность сравнивать с сущностью рожденною и порабощенною отеческим законам, или вовсе не вникали в естество всего, или не с чистою мыслью судили об этом.

Вас. Как же теперь оказалось, что никому неподвластная, свободная от всех законов сущность не по собственному изволению имеет несравнимость, но содержится законом естества, и невольно устраняет рожденное от общения с сбою; так что, поэтому, для самого Единородного неприступна? Вот сколько разногласия в Евномиевых словах! А сколько в них нечестия! Сущность Отца именует никому неподвластною и свободною (если только никому неподвластна сущность, подчиненная закону естества), о сущности же Единородного, по противоположности, утверждает, что она рабственна, и в этом отношении отъемля у нее равночестность естества. Поскольку два рода существ, - тварь и Божество; и тварь поставлена в рабстве и покорности, а Божество начальственно и господственно: то отъемлющий у Единородного достоинство господства и низводящий Его в уничижение рабства не ясно ли показывает, что, через это, ставит он Единородного на ряду с тварью? Ибо, конечно, не честно для Него, если и будет иметь преимущество перед подобными Себе рабами. Но если не исповедует Его Царем и Владыкою, принявшим на себя послушание не по недостатку естества, но по благости изволения; то это тяжко, и ужасно, и гибельно для отрицающих. - Евномий же прибавляет:

Евн. Сущность Божия, последующая законам естества, и сама не допускает сравнения с иным, и нам указывает представлять себе действование ее приличным и сообразным ее достоинству.

Вас. Это сказано им в доказательство, что Единородный чужд Отцу; но оно подтверждает и наше учение. Ибо, если сущность Божья указывает и действование представлять себе приличным и сообразным собственному ее достоинству, а нерожденность, по мнению Евномия, есть достоинство, но она же, по их учению, есть и сущность; Единородный же, есть действование Божье или образ действия, опять по их же учению: то поэтому излишним будет делом спорить с ними, как с людьми, которым нечего сказать против нас. Конечно, много предпочел бы я, если бы отреклись они от этой хулы; впрочем, поскольку изрекли ее, то из самых слов их выведем такое умозаключение: "нерожденность есть достоинство Божие, она же есть и сущность, а действование Божие согласно и сообразно с Божьим достоинством, но это действование, по их предположению, есть Христос; следовательно Он должен быть свойственен и сообразен сущности Божьей". И из этих положений ни одно не наше: ибо, сводя собственные их изречения, из них построим доказательство. Сущности Божьей, говорит Евномий, сообразно достоинство; достоинству соответственно действование; Единородный есть образ действования. И наоборот: если Единородный есть образ действования, а действование образ достоинства, а достоинство образ сущности; то Единородный будет образом сущности. Так часто и самые делатели лжи, вынуждаемые очевидностью, даже против воли, свидетельствуют в пользу истины! Ибо и демоны, если не были благовестниками, то, не в силах будучи взирать на свет истины, взывали: «Знаю Тебя, кто Ты, Святой Божий» (Мк. 1:24).

Посмотрим же и на следующее.

Евн. Если кто начинает рассмотрение с созданий и от них возводится к сущностям; то, находя, что Сын есть произведение Нерожденного, а Утешитель произведение Единородного, и из превосходства Единородного удостоверяясь в различии действования, получает он несомненное доказательство и разности по сущности.

Вас. Во-первых, не вижу, можно ли от созданий делать наведение о сущностях. Ибо произведения служат указанием силы, мудрости, искусства, а не самой сущности. Они даже не изображают необходимо и всей силы творца, потому что иногда возможно художнику не всю крепость сил своих показывать в действованиях, но употреблять нередко и слабые усилия в делах художества. А если и всю свою силу подвигнет он в дело; то можно будет измерять делами крепость его сил, а не заключать из них о сущности, что она такое. Если же, по простоте и несложности Божьего естества, положит он, что сущность совпадает с силою, а по преизбыточествующей благости Божьей, скажет, что вся сила Отца подвиглась к рождению, Сына, и опять, вся сила Единородного подвиглась к ипостаси Святого Духа, так что в Духе созерцается сила, а вместе и сущность Единородного, а в Единородном опять постигается и сила и сущность Отца; то смотрите, что из этого следует? Из чего Евномий усиливался доказать неподобие сущности, тем, как оказалось, доказывает подобие. Ибо, если сила не имеет ничего общего с сущностью; то как созданиями, которые суть произведения силы, доведен он до уразумения сущности? Если же сущность и сила тождественны; то отпечатлевающее в себе силу, конечно, отпечатлеет и сущность. Поэтому создания ведут не к неподобию сущности, как ты говоришь, но к точности подобия. И этот опять довод подтверждает более наше, нежели его учение. Ибо, или не откуда ему представить доказательства на сказанное, или, если возьмет подобия из человеческого быта, то найдет, что не от дел художника доходим до познания его сущности, но по рожденному познаем естество родившего. По дому нельзя заключать о сущности домостроителя, но по порождению удобнее представить себе естество родившего. Поэтому, если Единородный - создание, то не изображает нам сущности Отца; если же Единородный дает нам в Себе познать Отца, то Он не создание, но истинный Сын, Образ (εικων) Божий, Образ (χαρακτηρ) ипостаси Божьей. Вот следствие утверждаемого Евномием!

Но сколько хулы в его вносной речи! Презрев возвещенную в Евангелиях угрозу, угрозу самую страшную, которую Господь изрек на хуливших Духа Святого (Мф. 12:31), Евномий называет Духа Святого созданием; едва признавая Его существом живым, потому что наименование создания всего чаще придается неодушевленным. И конечно, не следует нам умерять своего негодования потому, что он предварительно произнес такую же хулу на Господа. Это не облегчение нечестия, но усугубление осуждения; потому что и Господь, по благости, простил хулу на Него самого; но объявил, что хула на Духа Святого дерзнувшим на оную неизбежно-гибельна. Итак, Евномий первый из восставших на истину с того времени, как возвещается проповедь благочестия, дерзнул произнести такое слово о Духе. Ибо доселе мы не слыхали, чтобы кто-нибудь из них назвал Святого Духа созданием, и в оставленных ими сочинениях не находили этого наименования.

Потом говорит:

Евн. Если кто от созданий возводится к уразумению сущности, что Сын - произведение Нерожденного, а Утешитель - произведение Единородного.

Вас. Это новый оборот нечестия - в одном изречении вместить две хулы, и уничижение Святого Духа приняв за нечто признанное, отсюда устремляться к доказательству умаления Единородного. И видно, «небеса проповедуют славу Божию» (Пс. 18:2), Дух Святой возвещает умаление славы Единородного! И хотя Господь говорит об Утешителе: «Он Меня прославит» (Ин. 16:14); однако же злоречивый язык утверждает, что Он служит препятствием Сыну к сравнению с Отцом. Поскольку, говорит Евномий, (умилосердись, Господи, над нами, когда произносим это!) Сын есть творец Духа; и это то же значит, что не приписывать никакой важности Создавшему: то поэтому Сын не достоин сравнения с Отцом, лишаемый достоинства равночестия за маловажность Им произведенного.

Слышали ли вы когда-нибудь ужаснейшую хулу? Кто так явно подпадал неизбежному суду за хулу на Духа Святого? Одному Монтану было свойственно с таким неистовством восставать против Духа, и как оскорблять Его унизительными именами, так до того уничижит Его естество, чтобы даже сказать, будто бы Дух наносит бесславие Создавшему. Лучше же сказать, и Монтан избегал унизительных выражений о Духе, чтобы не посрамить собственной своей гордыни. Но о Монтане будем говорить в свободное время.

Кому же не явно то, что ни одно действование Сына не отдельно от Отца, и все, что есть у Сына, не чуждо Отцу? Ибо сказано: «все Мое - Твое, и Твое - Мое» (Ин. 17:10). Как же Евномий одному Единородному приписывает вину Духа, и создание Его обращает в укоризну естеству Сына? Если говорить это, вводя два начала противные одно другому, то сокрушен будет вместе с Манихеем и Маркионом. Если же все существующее поставляет в зависимости от одного начала, то к первой причине возводится и то, о чем говорится, что оно сотворено Сыном. Почему, хотя веруем, что все приведено в бытие Богом - Словом, однако же не отрицаем, что виновник всего есть Бог всего. Как же не очевидная опасность - отделять Духа от Бога? И Апостол предает нам о Духе, без разделения называя Его то Христовым, то Божьим, когда пишет: «если же кто Духа Христова не имеет, тот не Его» (Рим. 8:9); и еще: «Мы же приняли не духа мира, но Духа, Который от Бога» (1 Кор. 2:12); и Господь называет Его Духом истины; потому что сам Он истина и от Отца исходит (Ин. 15:26). Но Евномий, к уничижению славы Господа нашего Иисуса Христа, отнимает Духа у Отца, и приписывает Его преимущественно Единородному, этим уничижением славы, как думает, нанося Ему оскорбление, и не ожидая себе за нечестивые учения никакого отмщения в день воздаяния.